Afon
Kranj Prevoje, 2006
Зачем люди пишут
о литературе, о литературе, которую любят? Что таким писанием можно постичь? И
для кого писать? Для себя, для других?
Любишь, так и люби. Наверно, не
полюбишь больше, если о том напишешь. Не лучше ли еще раз самому прочесть
любимое произведение, чем сочинять на его тему?
Конечно, можно попытатся
создать похожую атмосферу, воспроизвести то впечатление, которое было при
чтении, и это впечатление преподнести другому, который его еще не знает. Да,
попытаться. Но это никогда не удастся полностью. Мне, по крайней мере. Хотя
иногда и очень хочется. Да почему? Почему хочется? Почему не удается?
Но почему хочется понятно.
Были времена, когда я один-одинешенек ходил по крутым склонам, над лазурными
водами Егея, где от красоты забирает дыхание, и сердце бьется, бьется, хочет
вон из клетки, хочет встречи, хочет поделиться впечатлениями. И что было?
Страдал я, до боли страдал, что никого любимого не было рядом. Кому не хочется
поделиться радостями жизни? Водку ведь тоже пьют на троих, не в одиночку. Или?
(Пьют и в одиночку, с горести, в отчаянье. В отчаянье любимых
не надо или их просто нет?)
А как поделиться радостью
хорошего чтения? Да читать вместе, зачем болтать об этом, разве в случае, когда
поделиться хотим со многими, знакомыми и незнакомыми людьми, с читательством.
А это-то зачем?
Я не хочу, чтобы
литература меняла реальность, - написала ты однажды, имея в виду, я так
предполагаю, гордыню инженеров человеческих душ,
да не только душ, а и всей окружающей среды.
И в этом была права, так как всякое стремление насильственно менять мир
довольно противное.
Хочется думать, что
господствующие ветры дуют всегда в одном и том же направлении, морские течения
омывают одни и те же рифы, пути миграции птиц и рыб неизменны, глухари токуют из
года в год на одних и тех же моховых болотах; если эти вековые процессы
нарушаются, значит, что-то неблагополучно (Из книги Обращений).
Действительно, плохая та
литература, которая хочет менять мир так, чтобы коверкались
души и нарушались вековые процессы.
А если
они
уже нарушены?
Конечно, нарушены.
Иногда бесповоротно, иногда и нет. И литература их, чаще всего, не нарушала.
Дело без нее сделано, и мир такой, какой есть, уже без некоторых вековых
процессов, драгоценных процессов.
И кто поможет?
Глухари, тетерева,
Вакаринская
барыня
или то, что вижу за своим окном. Правда, сегодня и не вижу, в пасмурном дне
белоснежные горы скрылись, хвойные леса издалека выглядят как и на любом другом,
на ровном, месте: не угадать, что за ними скалистые склоны и совсем другой мох.
Но и тетерева тоже есть, и их весенний ток. Здравствуйте! Все есть. Но где, где?
Проза
должна притворяться интересом к действительности, обрастать событийностью, часто
будто бы и ничтожной, слишком конкретной; в прозе есть кладовые, лестницы,
сараи, погреба, задвижки, замки, печки, поленницы, топоры, скворечники, заборы,
мышеловки, коты, собачьи будки, возможно, даже коровы; парадные комнаты, где
зимой не топят, и душные спальни, где запираются хозяева в холодное время
(Альбиносы).
В прозе все есть,
даже то, чего уже так просто не отыщешь: глаза уже не те или никогда и не были
такими, и не важно, что уже
тускло горит керосиновая лампа.
Для кого-то всегда горела тускло. А еще другие всегда жили в темноте. В прозе
даже есть и умершие миры, и тот полупрошедший, который на наших глазах уходит
навсегда: с жутковатой нежностью сохраняем и его от полного забвения.
Где же мы были все
это время? Жили как-то. Нет, не просто
как-то.
Некоторые старались осмыслить эту жизнь. Для себя, для других. Если об этом
подумать сегодня даже достаточно удачно. Потом многое испортилось. (И
улучшилось кое-что, слава Богу, но если бы не было того старания, чтобы жизнь
осмыслить, то какое там улучшение?)
Когда пишешь, о
читателе не думаешь. Но когда какой-нибудь абзац или страница особенно удались,
думаешь о своих друзьях и о том времени, когда они смогут это прочитать (Из
книги Обращений).
Так вот, читатель,
далеко не идеальный, не на севере и не у печки или камина, а разлегшись на
диване, мыслено выращивает бледные помидоры и греется у огня на окраине болота.
Ранее утро, вылезаю
из спального мешка, сижу рядом с темно-коричневой водой и смотрю, как между
почерневшими ветвями затопленных сосен играет выдра. Потом выскакивает на сушу,
прыгает вверх, пружинистая ее спина застывает в воздухе. Допрыгалась. Уже в трех
шагах от меня. Но - и в следующее мгновение исчезла в воде.
Южный
читатель, южные тюлени. Фыркают в море у афонских скал. Не утром, а в самый
закат. И запах, какой помню еще из детства, когда ходил в зоопарк и там кидал
рыбку веселым, из воды выскакивающим друзьям.
Вот они, любимые,
вышли погулять. И мир становится уютнее, не то у печки, не то у камина не то
водка, не то красное, и книга уже закрыта, а взгляд бродит по волнам, потом,
когда стемнело, вверху отыскивает знакомые созвездия (которым не всегда знаешь и
имена).
Книга закрыта,
вино-водка выпиты, теперь можно мечтать. Об идеальном читателе? Непростой
вопрос. А для кого вообще пишем? Если мой идеальный читатель смотрит с
обрывистой скалы в море на закате и пьет вино, значит, я пишу не для друзей, а
для самого себя? Так выходит. Тогда, наверное, и тот, который в лесной избе
сидит у керосиновой лампы и захлебывает прочитанное водкой не читатель, а сам
писатель? Наверное так. Значит, на самом деле, идеального писателя ищем где-то
совсем по близости. Такого, с которым можно настоящий разговор завести (а лучший
разговор всегда с самим собой бывает: спорить можно бесконечно, никогда никакого
вреда не произойдет от таких споров, но мысль медленно, спокойно добивается
своего, и не обижается ни на кого, и не сердится, если сегодня ничего не
добилась - будет завтра). Правда, такие разговоры обычно на бумагу не ложатся,
но иногда именно этого захочется: записать. И пошло. И писатель и читатель рады.
Другой, не менее
важный вопрос: зачем писать? Им определяется ответ и на первый: для кого? От
скуки? Отлично! Вот, многое становится понятным: почему так удается
без
усилий, легко и играя не придавая
особого тяжеловесного значения»
(Внимая наставлениям Кэнко).
Иные пишут для
денег (это по заказу, а бывает и без заказа тогда еще предстоит тяжелая работа
пристраивать рукопись: вот настоящая скука, адская во всех отношениях), иные для
славы, для социального статуса, иные потому, что не могут иначе, т.е. писание
облегчает неврозы. А здесь просто: делать нечего, скучно; а скучно не будет, то
и писать не станешь.
Можно ли вообще
писать в раннюю осень, когда лес весь купается в бархатном свете, листья только
начинают желтеть, а словно с неба сыплются колючие шарики, полные сладкого
каштана? Давно не дождило, под ногами сухой мох, можно спокойно разлечься и
отдыхать, наблюдая за игрой облаков в ветвях. Да, сухо, грибов нет, а ничего,
будут, будут другой раз. Теперь охотимся за чем-то другим: за последними очагами
летней теплоты, за впечатлениями, которые будем хранить всю зиму. Да, тогда
будет скучно, тогда и писать будем.
Не от скуки, а по
чувству долга пишется не проза, а социальные и другие программы и призывы,
революционные воззвания. Нам не до этого дела, или, бывает, дело есть, только
его не считаешь чем-то своим, родным. Там тоже скука, но уже другого порядка, о
которой так, вслух, трудно себе признаться.
А эта твоя
скука,
Белла ты моя, такая, да после нее
Сколько тишины, сколько мелких и крупных наблюдений в ней таится. Мир, словно
хрупкая сеть, на нас ложится через растер
писателя
от скуки. Других, да и самих
себя, лучше понимаем. Нет, может бытъ, и не понимаем, но хотя бы открываемся
всему, становимся готовыми принятъ, обласкатъ.
Дорогая Белла,
знаю, что мы друг друга понимаем и без слов, иногда и вопреки словам. В мире все
взаимно связано, как магнитные поля, сильные и слабые: пересекаются, усиливают
друг друга, противостоят друг другу. От этого бывает лучше или хуже, а просто
так, чтобы ничего не было, такого нет. И от литературы в мире бывает или лучше,
или хуже. От твоей мне хорошо. И не только мне.
